Фёдор Гиренок

Манифест

1. Философия сегодня перестала быть любовью к мудрости. Любовь к мудрости осталась там, где она и была – в античности. Философия для нас — это сознательное сумасшествие. Почему сумасшествие? Потому что быть сумасшедшим – это единственный способ в эпоху числовых измерений не быть алгоритмом. Почему сознательное? Для того чтобы избежать пребывания в доме для сумасшедших.

Философия – это не онтология. Не наука о бытии. Для нас бытие – это не то, что выражается словом есть. Бытие – это то, чего нет, но что дано человеку. Поскольку его нет, постольку о нем ничего нельзя сказать. Поскольку оно дано, постольку о нем ничего нельзя сказать на языке истины. О нем можно говорить только правдоподобно, как о призраке. То, что дано, дано не извне. Все внешнее существует. Все внутреннее становится. Для нас бытие – это врата в мир сновидений, но эти врата всегда заперты. Почему? Сегодня это главный вопрос, на который пытается ответить философия.

Философия – это антропология. Наивные греки думали, что в мире есть сущее и ничего больше нет, кроме сущего. Они ошибались. Мы исправляем их ошибки. В мире еще есть то, что дано человеку. И это не вещи. Эту данность называют разными словами – грезы, видения, кажимости, образы, галлюцинации.

Все существующие антропологии ищут место человека в мире. Мы его не ищем, потому что знаем, что для человека нет места в мире. Мы говорим: не человек часть мира, а мир часть человека. Этому нас научила русская философия. Что это значит? А это значит, что человек всегда будет находиться как бы в подвешенном состоянии. Он будет чувствовать себя, как пассажир без места в вагоне природы. И с этим чувством ничего поделать нельзя.

Чему научили нас греки? Тому, что человек – это душа. Но если человек – это душа, то тогда вселение души в тело – это смерть человека. А отделение души от тела – это подлинная жизнь. Так думал Платон. А что думал полис? Народ? Он думал иначе: для него смерть – это отделение души от тела, а рождение – вселение души в тело.

Мы пойдем не за народом. Мы пойдем за Платоном. Почему? Потому что он нашел источник света в самом человеке, а не вне его. Мы пойдем за ним, но своим путем. Мы говорим, что в мире есть только тела и силы. Но это еще не все, ибо так говорил и Делез. В отличие от Делеза мы знаем разницу между телами для эволюции и телами для грез.

В европейской философии утвердилась мысль о том, что человек – это живое разумное существо. Но после того, как появились неживые разумные машины, эта мысль потребовала корректировки. Эта коррекция достигается посредством стирания границ между живым и неживым, с одной стороны, и разумным, и неразумным, с другой стороны. Тем самым европейская философия растворила в себе яд толерантности и отравилась. Она перестала вообще что-либо понимать в человеке. Выход из этой ситуации найден нами, и называется он сингулярной антропологией.

2. Что такое сингулярность? Это то, с чего все начинается и чем все заканчивается. Гераклит назвал сингулярность мировым пожаром и заплакал от безысходности судьбы человека. Сингулярность не определяется, а описывается. В человеческой жизни все начинается с рождения человека. Рождение человека – это точка сингулярности. Мы называем ее взрывом галлюцинаций. Описать эту сингулярность – значит свести двойственность человеческого существования к чему-то одному и неповторимому. Когда мы смотрим на себя в зеркало, мы раздваиваемся. Нас двое: один в зеркале, другой перед ним. Когда мы видим сны, мы раздваиваемся: мы спим на диване у окна и одновременно мы бродим в сновидении. Когда мы мыслим, мы раздваиваемся: мы едем в метро и еще мы удерживаем себя в какой-то мысли. Сингулярность – это точка, в которой сходятся сон и явь, тело и грезы, реальное и идеальное. В этой точке совпадают смыслы и события. По сути дела, в ней существует мир, который иногда называют почему-то монадой.

3. В девятой серии «Логики смысла» Делез попытался объяснить нам, что такое сингулярность. Спасибо ему за это. Он говорит, что сингулярность – «Это поворотные пункты и точки сгибов: узкие места, узлы, преддверия и центры: точки плавления, конденсации и кипения: точки слез и смеха, болезни и здоровья…». Мы слушаем и недоумеваем. Почему он не сказал главного? Делез забыл про сновидения. Он забыл сказать, что воображаемое переполнено смыслами, а реальность кишит только событиями. Смыслы – это не события, а события не смыслы. Они ведут между собой непрерывную войну. Они не совозможны, ибо когда они совозможны, начинается зона сингулярности. Реальность всегда бессмысленна. Воображаемое всегда бессобытийно. Смыслы лишают событие состава событийности, а события обессмысливают смыслы. Сон не пустое место воображаемого. В нем встречается то, что не может быть по законам реального мира. Человеческое всегда существует по логике сновидения. Нечеловеческое существует по логике событий. Граница между человеческим и нечеловеческим исчезает только в точке сингулярности.

4. Современные антропологии хотят установить связь с другими возможными формами восприятия мира. Мы отказываемся от расширительных толкований слова «сам» и не считаем, что существует столкновение тела с самим собой. Если бы тела сталкивались с самими собой, у них были бы сновидения и мы бы жили в их сновидениях. Поэтому мы не видим в точке сгиба сингулярную точку, определяющую способ телесности. Мы считаем, что в каждом человеке обитают призраки. И каждый из нас пытается дать им образ или слово. Но эта попытка совершается не на поверхности, а в пространстве между внутренним и внешним.

5. Предметом сингулярной антропологии является не дискретно выделенное тело человека, а событие, внутри которого стал возможен человек. К этому событию нельзя прийти, придерживаясь логики, к нему не ведут законы и правила. У него нет прошлого. Это событие — серия взрывов галлюцинаций. Предметом сингулярной антропологии является множественная конфигурация типа человек-картина или человек-кукла. В этой конфигурации некое множество галлюцинирующих существ, вращаясь вокруг чувственно-сверхчувственных предметов, становится людьми. При этом внешние связи, вызванные этим движением, составляют содержание их внутреннего мира. Сингулярная антропология обратилась к тому изначальному, что было сказано греческой философией, и напрочь было забыто новоевропейской философией. Сегодня мы говорим, что человек – это существо, спящее наяву, и обращаемся к философии Гераклита, из темноты которой извлекаем новые темы и смыслы. Идея сна изначально связана с живописной идеей зримости. Зримо сущее и образы. Образы для дня и для ночи. В «Государстве» Платон говорит, что живопись – это сон для бодрствующих, а сновидения – это живопись, созданная богами для спящих.

6. Мы спрашиваем: почему мы спим, когда спим, и почему мы спим, когда бодрствуем? И отвечаем: мы спим, потому что наш сон – это реализация желания стать выше себя, подняться над собой, над тем в нас, что принадлежит природе.

7. Мы избавились от языка презентаций и репрезентаций. Наша самость – это не представления, а мы сами прямым и непосредственным образом. Самость – это наше самостояние. Ничто не отделяет нас от самих себя в момент, когда мы сами стоим. Самость – это не субъективность. Это реальность. Мы знаем, что органика галлюцинирует, а эволюция блокирует способность к галлюцинациям. Только человек есть существо, «спящее наяву». Мы передаем привет Гераклиту и смеемся над Аристотелем и его политическими животными. Нам не по пути с осами и журавлями старика Стагирита.

8. Парменид выкинул человека из понятия бытия и этим определил судьбу европейских народов. Европа устремилась к миру нечеловеческого. Парменид думал, что бытие бытийствует вне связи с тем, что бытийствует человек. И ошибся. Мы исправляем ошибку Парменида. Мы не Европа. Мы знаем, что бытийствует только человек, потому что только человек грезит. Бытие – это не присутствие сущего. Бытие, вопреки Хайдеггеру, не выше человечества. Бытие тождественно мысли о бытии только в том случае, если бытие – это галлюцинация, возвышающий нас обман, а не присутствие присутствующего. Мы дарим свое открытие Хайдеггеру.

9. Мы знаем, что если бы Парменид мыслил человека, как Гераклит, то самолеты бы сегодня не летали, бомбы не взрывались, технологическое не угрожало бы нам нашим исчезновением. Жаворонок, ликуя, по-прежнему устремлялся бы к солнцу, и мы бы жили в своем внутреннем мире, наполняя его внешними связями, как живут в нем крестьяне и как жили в нем художники палеолита. Человек – мера всех вещей существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют. Этими словами мы передаем привет Протагору.

10. Аристотель в первой главе 7 книги своей «Метафизики» писал: «Вопрос, который издревле ставился и ныне и постоянно ставится и доставляет затруднение, — вопрос о том, что такое сущее». Аристотель задал вопрос: что есть сущее? Ницше на него ответил. «Суть сущего в воле к власти». Человек у Ницше растворился в сущем. Дело не в разуме, сказал нам Ницше, а в воле. И этим сказанным был исчерпан весь интеллектуальный ресурс новоевропейской философии. Ницше забыл сказать, что сама воля может быть только у того, кто презрел эволюцию и спит наяву, кто рассеян, несмотря на то, что лежит, как говорит Ницше, в задумчивости на спине тигра. Для человека тигр – это весь мир. И этот тигр, рано или поздно, съест человека.

11. Мы считаем, что человек – это не волящий зверь, не часть вечной природы, а сингулярное существо, единственное в своем одиночестве. Человек единок. Убегая от природы, человек загнал себя в сознание и запер себя там.

12. Мы исправляем ошибки философии Декарта и Спинозы. Мы говорим, что человек – это не субстанция и не субъект. Нельзя быть субъектом относительно того, что было до тебя. Нельзя быть субстанцией того, что будет после тебя. То, что было до тебя, не определяет тебя. Быть субъектом сегодня – значит выбирать свое тело, пол, родину, родителей, религию, родственников. Мы считаем, что быть субъектом – значит сегодня только одно: решиться на отказ от субъектности. Мысли – это наши сны, которые приходят к нам не тогда, когда мы захотим, а тогда, когда они сами захотят. Никто не может управлять снами.

13. Сознание – это время чувствовать себя. Внутреннее чувство может двигаться либо к Я, либо от Я. До Я сознание не обнаруживает себя и существует вне представления самому себе. Это темное сознание или, как говорит Кант, темное представление. Темное сознание – это пульсация множества нерассказанных грез и самоощущений. Рассказывать – значит согласовывать свои пульсации с другим, добиваться признания. Что значит согласовывать свои галлюцинации с другим? Это значит искать точку, в которой мышление поворачивается к себе, а бытие – к себе. То есть мысль о бытии становится в этой точке не тождественной бытию. А поскольку галлюцинация – это и есть бытие, тождественно мысли о бытии, постольку она взрывается, рождая чувство реальности.

14. Другой – это язык, который, как разбойник, поджидает каждого из нас, и ты либо успеешь создать свой язык, либо тебе придется говорить на языке другого. Если ты создашь свой язык, тебя ждет непонимание. Непонимание выводит тебя из модуса забвения своей самости, но создает проблемы с другим. Если ты заговоришь на языке другого, тебя будут понимать. Что значит будут понимать? Это значит тебя заставят отказаться говорить от своего имени. Темное сознание недоступно для языка, ибо оно отсчитывается не от Я, выступая как место встречи сознания и сумасшествия. Точка отсчета возможна после Я. С заполнения пустоты «Я есть» начинается язык. Движение сознания от Я обнаруживает все, кроме себя. Но это все – не-Я.

15. Мы смеемся над нечеловеческой антропологией. Мы не роботы. Искусственный человек – это изобретение обезумевшего научного сознания. Мы знаем, что было время, когда люди не отличались от животных. Это было время до мифа. Но мы знаем, что затем был взрыв галлюцинаций. И появилось фундаментальное различие между нами и ними. Мы – люди времени. Они — пространственные существа. У них интеллект упакован в инстинкт. У нас естественный интеллект упакован в сознание. Мы смеемся над учеными, которые хотят вытащить его из этой упаковки. Мы знаем, что от чистого разума Канта прямой путь ведет к искусственному интеллекту. Старый Кант это понял и стал антропологом. Поэтому наш привет — Канту. Мы охраняем аффект – последнюю территорию человеческого. Аффект – это не трамплин. Эмоция – это способ воздействия человека на самого себя. Наши упования не на мозг, этот жалкий кусок материи, а на сознание, великую субъективность мира. Для нас чувствовать – значит воображать, любить – значит сходить с ума. Никогда ни один алгоритм не сойдет с ума.

16. Искусственный интеллект пусть выводит следствие из посылок, мы научим его ловить алгоритмы. Но мы знаем, что мысли по улицам не бегают. Алгоритмы не взрываются. Между тем, каждая мысль – это взрыв галлюцинаций, рождение сознания.

17. Нам смешна антропологизация мира. Нас забавляют стыдливые гуси этологов. Мы не обезьяны. Между нами и обезьянами стоит одна маленькая вещь – в отличие от них мы сумели подчинить себя своим галлюцинациям. Кто научился это делать, тот может подчинить себя своим целям. Кто не научился это делать, тот обезьяна вечности. Человек – это непрерывно возобновляемая цель человека быть самим собой.

18. Мы не боремся с прошлым. Мы принимаем его таким, каким оно было. Не в нашей воле менять прошлое. Но мы не хотим, чтобы оно повторялось вновь и вновь. Мы не хотим его переписывать. Мы хотим быть, как дети. Быть без прошлого и без будущего. Быть в непрерывно длящемся настоящем. Это наше время.

19. Вечное возвращение одного и того же не для нас. Оно для тех, кто слишком позитивен. Кто потерял своего двойника и перестал грезить в желании стать постчеловеком. Мы не позитивны. Заратустра нас не убеждает. Мы грезим, и поэтому мы всегда в настоящем.

20. Мы вернем время тому, кто его породил. Мы вернем его языку. Антропологическая катастрофа нашего времени началась с того, что язык встал на место сознания. Мы знаем, что человек – сторож воображаемого, а не пастух бытия.

21. Природа любит прятаться. Мы найдем ее тайники. Но метод – это не наш путь. Метод нужен для того, кто идет по колее, кто привык идти за кем-то. Мы ни за кем не идем. Мы против линейного мышления. Против однозначности суждений. Мы за клиповое мышление, за многозначность слов сознания. Фейерабенд нам ближе, чем Поппер, Куно, Лакатос и прочие методологи.

22. Сегодня многие думают, что наука – это мера мышления. Мы думаем иначе. Технологическое применение науки убивает науку. Наука сегодня не мера мышления, а его противник. Мыслят парадоксами, многозначными образами. Наука, любимое дитя философии, стремится к однозначности. Это и определяет горизонт ее существования. Ученый сегодня – это не революционер. Он, как правило, ретроград, реакционер. Наука не нуждается в философии. Она теперь сама себе философия.

23. Кто грезит, тот прокладывает новые пути, тот мыслит, а не анализирует слова тех, кто когда-то думал. Мы дадим аналитикам возможность анализировать. Пусть они играют в свои пустые игры.

24. У нас нет проблемы выбора. Мы свободны. Мы знаем, что для всего есть причины. Мы также знаем, что все случайно. Мы знаем, что жизнь человека – это всегда бросок игральных костей. Одно из двух, и нет никаких оснований. Мы знаем, что плата за этот бросок – наша вечная раздвоенность. У каждого из нас есть свой двойник. Все мы раздвоены. Животные не смогут принять нас с нашей раздвоенностью. Оставим их природе. Их тела созданы для эволюции, а не для грез. Они слишком позитивны, чтобы сходить с ума. Для нас нет проблемы дара. Мы не домашние животные, как мул, мы одаряем, а не накапливаем.

25. Мы хотим иметь дело не со знаками, а с самими вещами. Дерево – это не знак дерева. Это анахронизм мышления Пирса. У нас еще живо чувство реальности. Когда мы смотрим на дерево, мы видим дерево, а не знак. Для нас дерево стоит в поле, а знак существует в сознании. Так мы передаем привет Пирсу. Мы знаем, что только у того, кто галлюцинирует, возможно чувство реальности. Никакой реальности самой по себе нет.

26. В человеке мир свернулся. В нас появилось внутреннее. Спасибо за это палеолиту. Позитивные науки увлекают нас сегодня цифровой культурой. Они хотят, чтобы мы развернули то, что в нас свернулось. Они хотят, чтобы мы стали плоскими. Культура предлагает нам нас оцифровать. Мы вспоминаем цифру семь Пифагора и улыбаемся. Мы не пойдем за Делезом. Если они попробуют дать нам цифры, мы им покажем свое сумасшествие.

27. Философия – это наш нематериальный актив, который никак не отражается в действующих системах учета и экономических показателях. Цивилизация не заставит нас перевести нашу субъективность в цифровой актив.

28. Нам не по пути с дигитальной философией. Почему? Потому что это философия лигитимизирует схлопывание внутреннего мира и внешнего в цифре. Цифра завершает деантропологизацию мира. Европа торжествует, пронумеровав родителей и половую принадлежность человека. Где есть цифра, там, говорим мы, совесть не нужна. Тем самым мы посылаем привет Аксакову.

29. Цифровая культура – это культура данных. А данные – это не бумажные документы, переведенные в электронный формат. Это информация о достойных веры фактах, информация, пригодная для алгоритмической обработки. Число – это язык науки и технологий. Мы не технологические детерминисты. Мы не хотим подчиняться гибельной судьбе современной науки и технологий. Наше мышление уже само по себе должно перестать быть техническим, чтобы не подпасть под власть науки и техники, потому мы все поэты, писатели. Наш язык ищет не число, а метафору. Мы любим парадокс, а не логику. Мы ищем абсурд, а не истину. Мы не из тех, кто хочет вернуться назад к Аристотелю.

30. Чтобы мыслить, нужно воображать. Нужно научиться придавать смысл бессмысленному. Нас интересует не язык, а речь, которая соединяет реальное и воображаемое. Науки о мозге ничего не знают о воображаемом. Наш мозг слишком примитивен, чтобы, минуя сознание, реагировать на символы. Искусственный интеллект лишь повторяет операции, совершаемые человеком. Человек – ритм, но не алгоритм. Не число, а чистый цвет, чистый звук и чистая форма непосредственно воздействуют на человека. Ничто во внешнем мире не является цветом, звуком и формой. Это все то, что возникает и существует во внутреннем мире человека. Мы – новые антропологи.

31. Кто хочет думать сам, тому не нужно быть вместе с другими. Мысль – это не согласованное с другими путешествие в мир воображаемого. Согласованная мысль – это не мысль, а событие языка. Интеллектуальная элита сегодня не мыслит, она бредит согласованиями.

32. Коллективные галлюцинации, закрепленные в формах языка, составляют содержание социальных отношений. То, о чем мы вместе со всеми говорим, это и есть социальное. Чтобы говорить вместе со всеми, нужно игнорировать то, что ты чувствуешь. Любой социум имеет слепое пятно, то, что нельзя увидеть. Нельзя увидеть самообман, который лежит в основе любого общества.